Газета
 02 апреля 2012, 13:20   1768

Верь, не бойся, не проси

Верь, не бойся, не проси
Надежда Агишева в интервью «bc» — о том, как уголовные дела против бизнесменов превращаются в преследование самих же следователей, в чем плюсы и минусы того, что ее муж не стал депутатом ЗС, есть ли желание самой податься в народные избранники, и почему Олег Чиркунов и современное искусство не слишком сочетаются друг с другом.
Надежда Владимировна, совсем недавно фамилия вашего мужа вновь прозвучала в пермских СМИ в связи с уголовными преследованиями. Речь идет уже о втором уголовном деле. Связано ли оно, на ваш взгляд, с по сей день не закрытым предыдущим?
— С первым уголовным делом, в рамках которого моего мужа обвиняют в незаконном предпринимательстве, думаю, это второе, где речь идет о финансовой помощи в пользу «Урал-Грейта», напрямую не связано. Когда проводишь параллели и ищешь причины, важно всегда смотреть на момент. Условно говоря, если деньги из ИК «Ермак» украли 30 декабря 2008 года, а 15 января 2009 года в отношении Андрея Валентиновича возбудили уголовное дело, то связь между этими событиями вполне прослеживается. Второе уголовное дело, о котором стало известно совсем недавно, на мой взгляд, скорее связано с его политической активностью, с участием в «Совете 24 декабря», с желанием погасить ее, в том числе с помощью такого рода давления. Вся эта история с уголовным преследованием — частный случай того, как сегодня складываются отношения правоохранителей и общества. Эти проблемы озвучены, в том числе во время акций гражданского протеста, и признаются самими силовиками. Я могу книгу написать про то, как эти взаимоотношения устроены в Перми. Кто какую роль играет, какие расценки предлагают за содействие или оказание давления и т. д. Это где-то в Москве абстрактные «злодеи», а у нас — это люди, которые живут с тобой рядом.
То есть для вас известие о том, что появилось второе уголовное дело, скорее удивительно?
— Смотрите, моего мужа подозревают в том, что он якобы в свою бытность директором «Пермрегионгаза» выдал заем «Урал-Грейту», заранее зная, что тот не будет возвращен. Это абсурдно, и даже объяснять, почему, не требуется. Следователь задает вопросы и сама удивляется ответам: «Ой, а почему бюджет прекратил финансирование клуба?» Естественно, второе уголовное дело — это напряжение, это давление. Конечно же, я переживаю. Но так как опыт противостояния уже есть, считаю, что надо бороться. Потребуется — дойдем до Верховного суда, до ЕСПЧ, хоть до какой инстанции, и у нас хватит времени, сил, ресурсов, поддержки. 
Складывается впечатление, что вы начинаете выступать уже не только как защитница своего мужа, но уже скорее как правозащитница. Вы сами себя так ощущаете?
— Я это делаю из соображений защиты интересов моей семьи, моей собственной жизни. Когда в твой дом или офис приходят с обыском, публикуют дискредитирующую тебя информацию, когда с твоих налоговых счетов списывают суммы поступивших платежей, и все это начинает касаться тебя лично, тогда волей-неволей станешь правозащитником. У меня периодически, особенно в острые моменты противостояния с правоохранителями, возникали минуты отчаяния, когда кажется, что делаешь что-то не так и борешься с ветряными мельницами. Ведь тысячу раз нам предлагали компромисс: признайте вину — и получите в качестве уголовного наказания штраф. Противостоять нашим органам очень тяжело и утомительно. Это и ограничения в передвижении, и психологический прессинг. Но в какой-то момент от этой борьбы становишься настолько закаленной, что уже четко себе формулируешь, зачем ты борешься. Это не пафос. Я никогда не планировала этим заниматься, хотя у меня есть юридическое образование.
Чувствуя несправедливость, беззаконие, приходишь к резкому их отрицанию и желанию эту ситуацию как-то изменить. Но приходишь к этому именно через свой личный опыт. Если бы у Ольги Романовой мужа не закрыли, она никогда и не организовала бы свое движение «Русь сидящая», куда вошли жены и мужья незаконно или несправедливо осужденных людей. Ольге сейчас особенно тяжело — Алексей Козлов опять в тюрьме. Да, Андрей был в заключении, формально в больнице, неделю. Но тем не менее. Масштаба этого давления мне хватило для того, чтобы понять: деятельность по изменению ситуации с правосудием станет моей надолго. И я не знаю, приведет это к тому, что появится некая общественная организация, или все это будет иметь другой вид. Говорить об этом, как о решенном вопросе, я пока не могу, но мысли у меня такие есть. И есть экспертиза уже немаленькая.
Изменять ее, считаете, получается? 
— Да, есть «локальные» успехи. Например, история с банковской тайной. Дело Агишева сыграло существенную роль в изменении ситуации с выдачей банками информации о своих клиентах, которая сообщалась по первому запросу правоохранительных органов в нарушение всех норм закона. Мы добились того, что противоправность этого была доказана в суде, пусть нам пока и не удалось добиться привлечения к ответственности следователя, который эти действия совершил. Однако мы будем настаивать на его привлечении к уголовной ответственности. Это не имеет принципиального значения для разрешения самого уголовного процесса, но важно, что это сделало взаимоотношения силовиков и граждан более законными. Очень интересно было наблюдать как система «не сдавала своего». Проверка по нашему заявлению заволокичивалась, краевой суд отменял решение районного суда несколько раз. Но есть результат — эту историю знают во всех подразделениях органов внутренних дел и во всех банках. Я надеюсь, что банкиры начнут внимательнее относиться к запросам и перестанут без необходимых решений судов пачками отдавать сведения, составляющие банковскую тайну.
Вы не исключаете, что ваша активная позиция может спровоцировать появление претензий у правоохранителей к вам лично?
— От этого никто не защищен. Хотя и серьезных оснований для этого нет. Стараюсь соблюдать законы. Все сделки у нас прозрачны. Мы даже как-то с мужем обсуждали, что в связи со всеми историями по уголовным делам и его, и моя деятельность просеяны до такой мелкой крошки, все наши счета перебраны до копеечки, проверены все налоги, что в общем-то мы можем спать спокойно.
Хотя случиться может всякое, и повод можно найти какой угодно. Если его нет — то можно попытаться создать его. В частности, во время налоговой проверки была сделана попытка списать со счета налогового агента средства, которые были уплачены за Андрея, явно с тем, чтобы потом обвинить моего мужа в неуплате налогов. Но эту попытку удалось пресечь. Сейчас в судебном процессе выявлена фальсификация документов, которая произведена не без участия следователя. Экспертиза уже установила их подложность. Подаем заявление об установлении лиц, совершивших эту фальсификацию.
А в политическом поле вы так же активно собираетесь участвовать, как и в правозащитном? Пока что вы явно уступаете в плане политической активности своему мужу. 
— Все-таки два политика в одном доме — это too much. Но ведь и заявления о несправедливом суде — это политические заявления. И проблемы в социальной сфере связаны с политическим устройством. Для меня и благотворительность в какой-то степени – это попытка привлечь внимание к тем или иным проблемам. Необходимость изменений политических в стране очевидна. Сотни тысяч людей вышли на улицы. Если прийти на митинг — политика, значит и я участвовала в ней. Как аудитор вижу, что ситуация с экономическим развитием тесно связана с политикой. Снижается конкуренция, нет инвестиционной активности, падает потребление. 
Вы сказали, что два политика в доме — это too much, но с другой стороны, вы же участвовали в праймериз от «Единой России» на выборах в Пермскую городскую думу…
— Для меня это был несколько диковатый, даже экстремальный опыт. Я на тот момент была беременна третьим ребенком и в некоторой степени связываю это решение с определенным нездоровьем (смеется). И все же, как мне кажется — на что женщина может влиять и где себя может проявить — это именно на муниципальном уровне. Безумно обидно, когда город не ухожен, когда больница, куда приходят твои дети, в плохом состоянии. Муниципальное хозяйство — это очень женская тема. И думается, здесь мой профессиональный опыт мог бы помочь. Аудит коммунальных тарифов, например. Или анализ контрактов с подрядчиков по муниципальному заказу. Почему каждый раз, когда неожиданно выпадает снег, происходит транспортный коллапс. Ведь этому есть какое-то разумное объяснение. Не знаю насколько далеко зайдет это желание стать муниципальным депутатом, но в принципе такую возможность я для себя не исключала раньше, не исключаю и сейчас.
То есть на уровень депутата ЗС вы бы не пошли?
— Нет. Там все-таки совсем другая история. Это уже большая политика. Партии, крупный бизнес. 
Однако вы как отнеслись к тому, что ваш муж не смог переизбраться и стать депутатом ЗС?
— Все равно депутатская деятельность отнимала у него определенное количество времени и от семьи. Поэтому, с одной стороны, могу сказать, что была рада. Наша дочь Зина, ей 9 лет, расстроилась. Она гордилась, что папа депутат.
А вот способ его исключения из избирательной компании был очень неприятным. Это не было уникальным случаем и привело в итоге к тому, что результаты выборов 4 декабря обществом не признаны.
Подписи в поддержку Андрея Агишева, например, были не приняты по причине того, что отчество Геннадьевна написано с одной «н». Очевидная описка приводит к тому, что подпись не принимается. В этом ли смысл избирательного закона? В этом ли вообще смысл проверки подписей? Сняли ведь не одного Агишева, сняли и Окунева по надуманным основаниям. Это же чиновники в своих интервью могут комментировать, что дескать суды приняли это решение, но для нормальных людей понятно, как наше правосудие сегодня устроено, и какие болезни его поразили. Эти выборы названы несправедливыми не только потому, что в их ходе были фальсификации, которые очевидны, а потому что не допустили тех, кто хотел бы быть избранным. Таким образом, представительство было нарушено.
Андрей Агишев, по сути, стал оппозиционером от политики. Вы в какой-то степени оппозиционер от культуры. Как известно, вы живо интересуетесь современным искусством, продвигаете его, но явно не в восторге от того культурного проекта, который насаждается под знаменами сов­риска и ассоциируется с Олегом Чиркуновым. Почему так?
— Я не считаю, что основные идеи «культурного проекта» принадлежат лично Олегу Чиркунову. Это идея, которая транслируется им, причем очень сдержанно. Олег Чиркунов не тот человек, который много высказывается по вопросам культуры или искусства. Идеологом, естественно, является Марат Гельман. Ему удалось добиться лоббирования своих интересов на очень высоком уровне. Тут много разных факторов. Безусловно, сенатор Гордеев, который имеет определенные интересы в сфере культуры и искусства, свой благотворительный фонд, свою коллекцию. Сам Марат очень влиятелен. Так сложилось, что они все встретились здесь, наверное, в некоторой степени это случайность. В то же время я совсем не уверена, что Олег Чиркунов разделяет взгляды Марата на современное искусство. Я знаю, что его частная коллекция произведений искусства была всегда достаточно консервативной, губернатор собирал работы пермских акварелистов. Речь идет об идее, которая как-то была до него доведена, сформулирована, он ее принял как свою, идею, связанную с тем, что якобы именно современное искусство приведет к росту инвестпривлекательности региона, что люди перестанут уезжать. Моя оценка этой ситуации такова, что скандальность, которую «культурный проект» приобрел, очень вредит и самому проекту, и прочим культурным начинаниям. В искусстве очень часто отвергается все новое. Это всегда было так, во все эпохи современное для какого-либо периода истории искусство отвергается большинством и лишь впоследствии становится классикой. А тут сложилась такая ситуация, что продвижение современного искусства происходит на волне скандала. В итоге люди, которые, может, более лояльно бы отнеслись и к Теодору Курентзису, и к выставкам в Музее совриска, и к стрит-арту, и к каким-то объектам на улицах города, изначально в силу этой скандальности поставлены в ситуацию жесткого выбора. Когда скандал, нужно выбирать, на чьей ты стороне. И наоборот, если ситуация спокойная, ровная, то у тебя есть время подумать.
Конечно, очень многими критикуется неравноправие в доступе к бюджетным средствам, выделенным на культуру. Очень все переживают за судьбу галереи.
Мне кажется, что пришла пора обсуждать, что будет дальше с идеей «культурной столицы». Сейчас есть искушение сказать, что вся эта история будет закончена после смены губернатора. Потрачено столько усилий, денег, и все? Нужно исправить ситуацию, допустить всех заинтересованных лиц к обсуждению. Очень смешная история случилась при продвижении Перми в состав участников проекта «культурная столица Европы». Выясняется, что не соблюдены элементарные демократические принципы муниципального управления, когда любая идея не навязана властью, а рождена городской общественностью. Спешно создается общественный совет. Без него, оказывается, нельзя — по условиям участия в европейском проекте. Наверное, быть или не быть Перми «культурной столицей», решать надо горожанам, как и определять, какие культурные проекты должны быть профинансированы из городского бюджета. 
И все-таки у вас свое видение современного искусства и свои проекты, касающиеся искусства и культуры. В ближайшее время, какие идеи планируете претворять в жизнь? 

— Сейчас фонд «Новая коллекция» начинает новый проект — Музей советского наива. Так получилось, что часть нашей коллекции состоит из работ «наивных» художников. 29 марта в Пермской художественной галерее открылась выставка наивного искусства, музей стал ее партнером. Думаем и о расширении коллекции, о изучении и публикациях наивного искусства, о сотрудничестве с другими институциями. В нашей коллекции много работ художников реалистической школы — сейчас в питерском музее «Эрарта» проходит выставка пермских художников при поддержке фонда.  

Поделиться:
Все новости компаний