Газета
 30 января 2012, 13:20   1732

Нерезидент о резиденции

Нерезидент о резиденции
Анатолий Вяткин: «СМС — это телеграф, который не захватит ни один Ленин».

 Для начала дежурный вопрос для читателей, которые раньше не были в арт-резиденции: что, собственно, вы тут натворили, и зачем человеку сюда приходить?

— У меня представлены две инсталляции, и есть некий лейтмотив, который их объединяет. Когда я получил приглашение приехать в арт-резиденцию и стал думать о том, что я мог бы в ней сделать, мне пришла в голову соль. Наблюдая со стороны за Пермью, я заметил, что здесь, как и во всей России, много противоречий и противоборств. И мне представилось, что и у нас в стране, и в Перми в частности, словно бы рассыпана соль — есть ведь такая примета, что рассыпанная соль приводит к ссорам. Да и Пермь ассоциируется с солью на уровне подсознания. Потом я приехал в резиденцию и увидел небольшой балкон над лестницами на втором этаже. Я буквально ощутил этот фрагмент здания как некий культовый объект. Какой-то кристаллик какого-то храма. Мне показалось интересным расчистить его до ритуального объекта. И чтобы связать его с происходящим в России и Перми, я решил засыпать пол на нем солью. С одной стороны, это символ ссоры, но есть и другая сторона, «съесть пуд соли» — значит укрепить отношения. Поэтому я использовал в инсталляции коромысло — оно вносит некий баланс, работает, как весы, а баланса не хватает. Мы сейчас имеем полный раздрай, предчувствие гражданской войны, призывы ходить на митинги. Но люди во многом не понимают, чего они хотят. Отсюда возникает моя вторая работа — галерея портретов наших руководителей за последние 95 лет. Начинается она с Николая II, а заканчивается «пустым аватаром» — лицом президента, которого мы еще не знаем.
«Пустота» этого аватара — надежда на то, что его место в следующем году действительно может занять лицо, которое мы не знаем?
— Это каждый трактует так, как ему вздумается. Пусть, возможно, все считают, что президентом будет Путин, но ведь он пока еще не президент, поэтому следующий руководитель и скрывается за аватаром и условным никнеймом. На спичечных коробках это тоже обозначено.
Инсталляция, как я понял, интер­активная? То есть, проще говоря, спичечные коробки можно забирать себе, как сувенир?
— Их уже почти все разобрали. Кроме Черненко, которого практически никто из молодежи не знает. Я забрал себе коробок с Ельциным — у меня к нему двойственное отношение, к тому же он тоже из Екатеринбурга. Когда мы видим весь этот ряд, мы сравниваем его с сегодняшним днем, думаем о происходящей сегодняшней борьбе. Для меня это размышление: люди, которые становились первыми в нашем государстве, имеют много заслуг, и практически все они связаны с кровью, с какими-то репрессиями, с борьбой. Эта история, длиной в 95 лет, не зациклена на портретах этих людей, но, глядя на них, можно о многом задуматься. 
СМС — это ведь не просто случайное совпадение аббревиатуры с названием коротких сообщений?
— Здесь опять некое балансирование. С одной стороны, люди старшего поколения помнят, что Соль, Мыло и Спички — этакая метафора войны. Сейчас эта метафора уже не работает так, зато появились СМС — намек на интернет, глобальное общение. И ситуация такова, что СМС сейчас для многих важнее соли, мыла и спичек. Соль, мыло и спички — максимальное упрощение, сведение необходимого к минимуму. В СМС упрощение другого рода. С помощью короткого сообщения можно совершить какой-то поступок. Набрал СМС — взорвал чью-то машину. Набрал СМС — кто-то застрелился. Набрал СМС — кто-то прибежал к тебе с букетом. Все происходит мгновенно и независимо от государства. СМС — это телеграф, который уже не захватит ни один Ленин. Но он настолько прост, что что-то в наших умах и сердцах тоже упрощается. Нам достаточно посмотреть трейлер и послушать рингтон, чтобы получить представление о фильме и музыке, достаточно послать СМС, чтобы выразить свои чувства. Нет, часто рингтона действительно достаточно для получения представлений, но ведь концерт в филармонии — это совсем другое.
Вначале вы говорили о пространстве арт-резиденции, о том, что в балконе вы увидели чуть ли не храмовое помещение. Как художник ощущаете себя в полузаброшенном пространстве старого особняка? Для Перми освоение старых помещений и архитектурных памятников с культурными целями уже стало трендом — таков, например Речной вокзал, в котором сейчас музей PERMM.
— Это очень правильный тренд, который может привести к заметным результатам. По моим отрывочным наблюдениям, молодые люди сейчас почти не присутствуют в традиционном искусстве. Лучшие уходят в дизайн или стрит-арт, а молодежь, готовая работать с выставочными пространствами, — то ли она в тени, то ли с ней что-то произошло. Подобные резиденции, мне кажется, могут стимулировать творчество как раз таких молодых художников. Если это будет происходить и получаться — уверен, в этой области наметится прорыв. Что касается меня лично, я, опять же, живу в другом городе, у меня семья, работа, заказчики. И повседневная рутина, которая захлестывает, в значительной степени является тормозом для реализации каких-то идей. Когда я попал в арт-резиденцию (хотя она еще несовершенна в своем становлении), я получил здесь большой импульс. Меня очень привлекли высокие потолки. Мне удалось повесить портреты вождей достаточно высоко — зрители слегка задирают голову перед тем или иным руководителем страны. Думаю, это незазорно — во всяком случае, это своего рода эмоциональная интерпретация того, что эти люди были, есть и будут наверху. Кроме того, само пространство выставки должно составлять определенную атмосферу, которой не добиться одними только художественными средствами.
Сейчас в арт-резиденции вы соседствуете с художником Мацумаро Ханом, который представил масштабные декоративные проекты. Случайно ли такое соседство, и оказалось ли оно полезным в конечном итоге?
— Абсолютно случайно. Я слышал, что Мацумаро будет работать с эмалью и металлом, но что он будет делать, я совершенно не представлял. 
Но, когда мы закончили свои экспозиции, мне показалось, что эффект контраста очень даже хорош. В целом, мне понравилось то, что он сделал, и то, что это радикально отличается от сделанного мной. Если бы мы что-то задвинули в одном ключе — наверное, это было бы скучно. 
Пермские художники часто беспокоятся, что в связи с наплывом иногородних и иностранных авторов исчезнет некая «пермская идентичность», а вы как считаете, может ли расширение географии позитивно влиять на творческие процессы?
— Очень сильно, поскольку любая новая точка на карте — это встречи с людьми, с архитектурой и с атмосферой города. Мне, например, показалось, что в Перми очень много красивых молодых людей. Плюс, при наблюдении за людьми на выставках у меня возникло субъективное ощущение, что Пермь несколько мягче и интеллигентнее, чем Екатеринбург. Ну и вообще люди, как мне показалось, более душевные. Все это влияет на творчество. Собственно, и портреты в моей экспозиции именно такие, какими они могли бы быть только в Перми. По большому счету, все удивительным образом складывалось так, что в итоге мой проект стал чисто пермским проектом. На то, что сделал я, во многом повлияла Пермь. Если бы не Пермь, не было бы ни соли, ни коромысла, ни портрета Марата Гельмана за печной заслонкой. Никогда в жизни не стал бы делать эскиз портрета Гельмана, если бы не увидел эту маленькую печную заслонку. Это тоже возвращает к вопросу о балансировании. 
С одной стороны, читаешь в интернете: «Гельман — жид проклятый, Гельмана в топку! С другой — вот он у меня конкретно в топке». Но я это понимаю таким образом, что горение Гельмана как личности, как человека пассионарного, как раз и двигает наш поезд вперед. Пусть он там горит, но благодаря его горению мы движемся куда-то. 
А вы, собственно, впервые в Перми?
— Я в Пермь приехал в первый раз. Поначалу растерялся немного, но потом стало ничего. Наблюдая за Пермью и за ее внутренними конфликтами, я понял, как можно избавить новые пермские остановки от вандализма! Это шутка, конечно, но в каждой шутке есть доля шутки. На каждой новой остановке должно быть заранее написано cлово из трех букв. Тогда люди в качестве противовеса должны будут изобрести что-то другое. Для большего понимания я предложил вот какой сценарий: на общественном транспорте должен ездить Гельман (или его двойник, если ему некогда). Выходить на каждой остановке и писать «Х...». Потом на джипе должен приезжать Артемий Лебедев, зачеркивать это слово красной полосой и сверху рисовать красную букву «П». А следом должен приходить писатель Иванов, соскабливать букву «П», красную полосу, «Х» и «Й», а оставшуюся букву «У» дописывать до слова «Урал». Вот это будет консенсус. 
В вашем родном Екатеринбурге, кстати, прилично развито городское уличное искусство, а как вы оцениваете пермские шаги в этом направлении? О пермском паблик-арте сейчас только и спорят. 
— Я считаю, что опыт очень удачный. Я в принципе люблю творчество, например Николая Полисского, меня порадовали «Пермские ворота». Я даже шутил про себя, когда поставил посреди своей экспозиции большую спичку из картонной коробки, чтобы организовать выставочное пространство. Я шутил, что это спичка, которой не смогли поджечь «Пермские ворота». Остальное тоже кажется мне замечательным — «Красные человечки», «Скарабей»… В Екатеринбурге-то ничего подобного нет. Едва ли не единственное, что можно как-то отнести к паблик-арту — мой памятник «Клаве», пусть это и нескромно звучит. А все остальное скатывается к бронзовому литью. В Екатеринбурге отличный стрит-арт, а с городской скульптурой не очень.
И еще один момент, из-за которого мне понравилось в Перми. Здесь, в арт-резиденции, есть охрана. У нас с ней установились замечательные отношения. В свободное от работы время они мне помогали, если бы не один из них — я не успел бы склеить спичечные коробки. Совершенно душевные люди. Может, это отчасти связано с тем, что я однажды столяром поработал, и они поняли, что я, в общем, разносторонний мужик — сначала табуретки колочу, потом Ельцина рисую… В конечном счете эти люди участвовали в экспозиции, им было все интересно. Когда я показал им итог работы и рассказал, что она посвящена 95-летию свержения самодержавия, они посмотрели и вздохнули: «Сто лет прошло, а ничего не изменилось». Они меня очень хорошо поняли.
Поделиться: