Газета
 08 октября 2007, 00:00   1495

«Мы, пермяки,—мутанты»

Писатель, драматург, эссеист, член жюри «Флаэртианы-2007» Анатолий Королёв — о «Флаэртиане», Перми и о культуре в целом.
Автор: Кирилл Перов
Писатель, драматург, эссеист, член жюри «Флаэртианы-2007» Анатолий Королёв — о «Флаэртиане», Перми и о культуре в целом.

Анатолий Васильевич, какие фильмы «Флаэртианы» произвели на Вас наибольшее впечатление и почему?
— Во-первых, я очень благодарен, что меня пригласили быть членом жюри фестиваля «Флаэртиана». Я очень давно не видел документальное кино. Здесь же только в рамках конкурсной программы я посмотрел сразу 21 фильм, и хочу сказать, что я по сути прожил 21 жизнь. Пожалуй, это был опыт боли.
Вообще на фестивале было очень много болезненных фильмов, например, норвежская лента «Моя дочь — террористка» о девочках-смертницах из партизан на острове Шри Ланка, есть среди мартиролога и российские ленты. Вспомнить хотя бы фильм «Гербарий» о конкурсе красоты в доме престарелых. Потрясающий фильм, но, конечно, очень тяжелый для восприятия. Или фильм «Лиза» о молодой 19-летней девушке из городка металлургов Карабаш в Челябинской области, которая после смерти матери пытается одновременно и работать, и жить своей жизнью, встречаясь с молодыми людьми, и ухаживать за парализованными дедом и бабушкой. Выжженное и искалеченное шахтами, углем, терриконами пространство, в котором нет жизни, ничего нет. Ни клочка зелени. Встречаясь, влюбленные сидят на брошенной поверх угля шпале. Страшная ситуация полной безысходности.
На фестивале преобладали фильмы о странах третьего мира. У Вас есть этому какое-то объяснение?
— Думаю, дело в том, что личная жизнь в Европе более закрыта.
Моя приятельница из Германии, приезжая в Москву, очень радуется, что можно проходить через дворы. И я всегда спрашиваю: «Корнелия, что тебя так восхищает?» А она отвечает: «Ты представляешь, у вас можно пойти через двор, и никто тебя не остановит словами о том, что это частная территория».
И я теперь понимаю, побывав на Западе, что это закрытый мир, там, чтобы снять прохожего, надо чуть ли не контракт с ним подписать, подумать об адвокате. Ни одна из парижских проституток не разрешит показать себя в кино. А проститутки Каира, которые разрешили себя снимать просто из симпатии к женщине-режиссеру, египтянке Тахани Рашед, рассказывают с своей жизни в ленте «Эти девчонки» с полной откровенностью. Весь третий мир пока распахнут для камеры, как была открыта и любила камеру советская Россия в 20-х годах.
А Запад… нет, это сплошная зона частной собственности. Поэтому я думаю, что степень дикости, степень варварства, степень открытости на Востоке дают художникам, которые там живут, возможность гораздо активнее использовать камеру, чем на Западе, где все регламентировано.
Вопрос о восприятии. Отличается ли взгляд литератора на кино от взгляда человека из сферы кинематографа?
— Конечно, отличается, и очень сильно. Меня интересовали моменты, связанные со словом, с текстом. В том же фильме «Угольная пыль», например, возможно, киношников впечатлила атмосфера подземелья, мир шахтеров, сам главный герой, а меня заинтриговал его рассказ. Он говорит, что его отец рассказывал ему, как он и его товарищи нашли на глубине 400 метров, когда прокладывали шахту, железную дверь. И потом это все тут же засыпали по приказу начальства. Герой спрашивает сам себя, куда вела эта дверь: в ад или в рай? И отвечает: наверное, в ад. Возможно, это правда, но ведь перед нами налицо еще и рождение некоего мифа о «двери под землей». Вот этот-то фактор, рождение мифа, меня писателя интриговал в первую очередь.
Как писателя, Вас интересует скорее вымысел, фантазия, чем реализм. Как же и когда у Вас появился интерес к документальному кино?
— Да, как писатель, тем более как постмодернист, я склонен к конструированию реальности, к вымыслу, к фантазии. Но, как ни странно, как кинозритель, я очень ценю факт, очень ценю реальную картину жизни. Фантазии во мне в самом очень много, а мне бы хотелось «отрезветь», как-то очнуться, оглядеться, увидеть мир чужими глазами, пережить нечто новое. Вот отчего художественное кино не удовлетворяет эту мою жажду факта, жажду подлинного события. А документальные фильмы удовлетворяют. Поэтому я всегда любил фотографию. Но сейчас его редко где можно увидеть, поэтому я благодарен «Флаэртиане».
У Вас был какой-то личный опыт работы в кино?
— В середине 1970-х мне попал в руки сборник киносценариев, и там, в конце, были сценарии для «Фитиля». Я прочитал и решил, подумаешь, да я также могу написать. Сказано—сделано. И я написал киносценарий для киножурнала «Фитиль». Месяца где-то через два-три я получил большой конверт, достал оттуда письмо. Чудо, мой сценарий приняли к съемкам! За один этот сюжет, который был снят на «Мосфильме», за страничку машинописного текста я получил денег больше, чем за два года работы стажером в «Молодой Гвардии». После этого я понял, ага, нужно идти в кино (смеется).
Через год я написал киносценарий «Каждый охотник желает знать, где сидит фазан» и послал его на Всесоюзный конкурс детских и юношеских фильмов. И снова чудо — получаю поощрительную премию. Я посчитал, что кино у меня в кармане. Но судьба огрызнулась, ничего из той победы не вышло. Впрочем, к кино я охладел быстро. И только совсем недавно, уже 30 лет спустя, кинорежиссер Юрий Грымов предложил мне поработать в его фильме «Коллекционер», я согласился и принял участие в работе как один из соавторов сценария. То есть в большом кино у меня снят всего один сценарий, хотя нет, чуть не забыл, я сценарист нескольких документальных фильмов.
Это были пермские фильмы?
— Да. В Перми по моим сценариям режиссером Владимиром Барановым сняты два документальных фильма. Это очень скромный опыт, фильмы по 30 минут, такие по сути портреты людей: водитель бензовоза, мастер в ПТУ. Правда, они были Героями социалистического труда. Одним словом, хотя мои киношные достижения весьма скромны, из мира кино я вынес стремление к краткости и ушел в радиодраматургию. Кстати, на прошлой неделе в Берлине состоялась запись моей новой пьесы в переводе Уты Аккерман, которая будет представлена радиослушателям Германии на радио WDR. А до этого мои радиопьесы были поставлены в Москве, Таллинне, Братиславе, Варшаве, Кёльне...
Вы планируете еще раз приехать на «Флаэртиану»?
— Если пригласят когда-нибудь, то с удовольствием приеду. Но в любом случае я решил, что буду держать руку на пульсе документалистики. Я теперь понял, что за этим нужно следить. Для меня, как для писателя, это большой урок, это море новых идей, море новых переживаний, море новых возможностей.
Может, Вы хотите что-нибудь сказать, пожелать пермякам?
— Я хочу сказать, что в Перми есть мощная энергетика, и положительная и отрицательная. И творческий человек должен чувствовать ее вибрации. Это энергетика места, энергетика земли — то, что Владимир Абашев очень точно описал в связи с Пастернаком как феномен «размещения смысла». Нужно быть чувствительным к идеям своей земли, к внушениям своего места. Ни в коем случае нельзя считать, что настоящая жизнь — не здесь, а где-то в Париже, что жизнь где-то в Лондоне, что истина где-то в Москве, что тут нет истинной жизни. Это неправильно.
Хотя не могу не сказать, что жизнь, оформление жизни в провинции требуют очень большого мужества, взвинченной силы духа и определенного эстетического куража. В центрах мировой культуры, например в Москве, можно существовать и с меньшим личным энергетическим полем и вполне преуспевать в области искусства, литературы. В провинции нужно иметь сверхмощную энергетику. Ты все время должен быть дельтой реки, а не истоком. А еще лучше быть водопадом.
Мы, пермяки, творческие люди, — несколько мутанты. Я не раз говорил об этом. Мы дети стронция. Почему? Потому что ядерные испытания, которые проходили в верховьях Вычегды и Печоры в 50–60-е годы, происходили в открытой атмосфере, и все радиоактивные остатки, стронций в том числе, попадали в воду, почву и уносились в Каму. Мы наглотались радиации и переродились. Мы мутанты в хорошем смысле слова, в творческом смысле. Мы чувствительны к каким-то сверхидеям, мы обладаем иной жизненной силой, чем москвичи, мы острее чувствуем какие-то вещи. Будущее. Умерших. Выигрыш… То есть пермяки—мутированные творения, мы представляем собой определенную продвинутую в будущее пермскую фауну или флору. Мы мутанты. Мы «фаунофлоры». Но это хорошо.
Поделиться:
Главные новости
Все новости компаний