Газета
 19 марта 2007, 00:00   38922

Матрица Перми

Матрица Перми
Пермь фонтанирует странными фантазиями: «родина Заратустры», «информационный канал в космос», «Европа начинается с…». Эта речь рождается в зазоре между именем города и его телом. Зияние заполняется мифом.
Пермь фонтанирует странными фантазиями: «родина Заратустры», «информационный канал в космос», «Европа начинается с…». Эта речь рождается в зазоре между именем города и его телом. Зияние заполняется мифом.

Меня давно занимают особенности пермского самосознания, а именно явная склонность к мегаломании. Новый, почти мистический толчок к развитию этой темы — сообщение о смерти последнего классика постмодернизма. 6 марта на 77-м году жизни ушел Жан Бодрийяр — человек-эпоха в интеллектуальной истории современности. Его идеи не миновали и тех, кому имя автора оставалось неизвестным. Помните, в начале «Матрицы» Нео извлекает компакт-диск из книги-тайника? Это Бодрийяр — «Симулякры и симуляция». Блокбастер братьев Вачовски — это как бы Бодрийяр для чайников. 
Знаменитый француз много размышлял о соотношении слов и вещей, о механизмах рождения и жизни иллюзий. Его стратегии не странным образом имеют отношение и к некоторым странностям Перми. Наш город как никакой другой склонен сочинять себя. Несколько лет назад на одном из круглых столов обсуждались «формулы Перми». Среди предложенных были такие: «Пермь — начало Европы»,  «Пермь — центр евро-азиатской культуры», «Пермь — реликтовый остаток древней культуры», «Третье тысячелетие — новый Пермский период», «Пермь — соль земли», «Пермь — граница миров», «Пермь — родина всех народов»,  «Пермь — информационный канал в космос». Главное, грандиозно. А к визиту делегации ЮНЕСКО город выпустил роскошную презентационную брошюру.  То-то подивились еврочиновники, узнав, что Заратустра из пермяков. 
Пермь фонтанирует странными фантазиями. Откуда они берутся? Источник — в контрасте имени города и его тела. По историческим меркам Пермь — типичная новостройка конца XVIII века. Екатерина II на месте громоздких провинций петровских времен учредила несколько десятков компактных губерний. Тогда во множестве строились новые города, губернские центры. В их числе оказалась Пермь. Но уникальное обстоятельство рождения города состояло в том, что месту новому, в сущности пустому, беспамятному,  тогда, в 1781 году, было дано древнее имя. К моменту учреждения города только письменная история его имени насчитывала не менее восьми веков. Имя уже прожило долгую самостоятельную жизнь, приобрело собственную память.
Между именем и телом Перми, ее семиотикой и соматикой изначально возник  зазор, зияние, разрыв смысла. Он до сих пор ощутим и исправно работает, как машина симулякров. Пермь стремится дорасти до своего темного и древнего имени. Разрыв заполняется мифом. История самосознания Перми — это история врастания города в память своего имени. А память имени грандиозна. По крайней мере, дважды Пермь попадала в фокус исторической саморефлексии русской культуры, обрастая плотной символической аурой.
В последней четверти XIV столетия в унисон с Куликовской битвой началось крещение языческой Перми — Русь двинулась на Восток. Эта история стала темой великого произведения нашей древней литературы. Епифаний Премудрый написал о  таинственной языческой стране, «идеже покланяются идолом, <…> идеже веруют в кудесы, и в волхованья, и в чарованья». С сочинением Епифания Пермь вошла в топику русской культуры как одно из ее символических мест. Благодаря ему представление о  пермской магии и колдовстве стало отличительным знаком места.
Вторая волна историко-культурной тематизации Перми пришлась на XVIII век. Тогда Урал переживал бурный экономический рост и превратился в крупнейшего в мире производителя металла, опору военной мощи Российской Империи. Промышленное освоение Урала сопровождалось изучением его географии, истории и этнографии. Тогда и возникла идея о том, что Пермь Великая есть не что иное, как загадочная Биармия, богатая северная страна, о которой рассказывали скандинавские саги. О Перми-Биармии писали М. В. Ломоносов и В. Н. Татищев.  В итоге было едва ли не общепризнано, что «Пермская страна в самой древности была славнейшая из всех земель, лежащих к востоку и северу». В старой Перми была улица Биармская, нынешняя Плеханова. Поэт Константин Бальмонт, побывавший в Перми в 1915 году, оставил строчки: «Я был в Биармии Великой». Вот вам сила символа, он живет наперекор реальности.
Мощную дозу горючего в топку машины пермской фантазии добавил шотландец Родерик Мурчисон. Новый геологический период он назвал Permian — Пермский. В память о «древнем царстве Биармии». Помню, художник Николай Зарубин на вопрос о городе обмолвился: «Самые древние упоминания о Перми относятся к Пермскому периоду». То есть 250 миллионов лет назад. Куда там Москве, Риму, даже Дамаску, Багдаду, Иерусалиму. Оговорка, конечно, но какая красноречивая.
Город принял на себя груз имени, как свое собственное предание. Но сам-то город, его тело было несоразмерно имени. До наших дней в употреблении слова Пермь ощутим дуализм значений: Пермь как древняя земля, страна, и Пермь как город. А когда-то контраст бросался в глаза. В величественной тени, которую отбрасывала память Перми Великой-Биармии, губернский город терялся и — по контрасту с ожиданиями — казался особенно жалким. 
Путешественников даже предупреждали: «Если вам случилось видеть план Перми — не судите по нём об этом городе: это только проект, проект, который едва ли когда-нибудь приведётся в исполнение. Почти половина улиц пермских существует лишь на плане. Поэтому, с первого взгляда, Пермь представляется городом обширным, но как скоро вы въедете во внутренность ее, увидите какую-то мертвенную пустоту». А вот поразительное по силе метафоры впечатление о губерн-ском городе: «Это было пустое место, которому лет за двадцать перед тем велено быть губернским городом: и оно послушалось, только медленно».  Д. Н. Мамин-Сибиряк называл Пермь  не иначе как «измышлением административной фантазии». Таким вот городом-фантомом представлялась Пермь.
До сего дня тело Перми изобилует разрывами, пустотами. Символом этой разреженности гордо зияет эспланада. Московский поэт Лев Рубинштейн, увидев отданное во власть всем ветрам пространство, спросил почти с мистическим ужасом: «Что это?» Это Пермь — место, где есть, где разгуляться фантазии. Странным образом нашу эспланаду замыкают, как анод и катод, два центра безудержно творческой мысли — административной и театральной. Вот вам матрица Перми.
Впрочем, все меняется. За последние три года Пермь сдвинулась с места — строится, наращивает тело, играет мышцами. Хаотично, беспорядочно. Пусть. Посмотрим, что возобладает: семиотика или соматика.
Поделиться:
Все новости компаний